anna_porshneva (anna_porshneva) wrote,
anna_porshneva
anna_porshneva

Все равно тебе водить (5)

Тут серо-синий человек остановился, потому что дошёл до точки наивысшего приложения сил. Он уже давно её рассчитал – ещё лет двадцать назад, когда здесь пустырь был, полузаболоченный, ещё когда был наивным мальчишкой. Таким, как все эти тупые примитивные личности вокруг, у которых нет ни интеллекта, ни души, одни жалкие гипертрофированные инстинкты и глупые претензии. Для них эта старая история из его детства – всего лишь рассказ, как взрослый  добрый дядя, наверное, пьяненький,  пошутил с  доверчивым мальчиком. Для него – непрекращающаяся боль, незаживающая рана. Даже сейчас, когда уже всё решено и близко к осуществлению, он не мог успокоиться и всё повторял про себя, сжимая слова в кулак, надеясь нагнать, дотянуться и ударить – «Лжец! Лжец! Лжец!»

Впрочем, в самом главном этот чёртов Андрей Ильич не солгал: сила у него была, и силу эту можно было превратить в умение. И ещё в увлечение на всю жизнь. Слова складывались в картинки, как мозаика, и если первые два года у Сережки ушли на то, чтоб сделать эту мозаику крепкой, несокрушимой конструкцией, всю дальнейшую жизнь он занимался приданием ей красоты. Сначала через знаки, создавая всё более и более изысканные орнаменты, а потом и через звуки, переходя в трёхмерное пространство и вплетая колебания вселенной в свои считалки. Он никогда не называл их заклинаньями, никогда не называл себя волшебником. Скорее мыслил себя математиком речи. И ещё – хранителем. Хранителем тайного знания, хранителем  своего города, а теперь уже знал точно, что на самом деле он является хранителем структуры мироздания. Ну, или её разрушителем, если всё удастся.

Хитрая ложь, который был оплетён маленький Серёжа, заключалась в том, что, во-первых, кто-то придёт и поможет (а никто не пришёл и не помог!); во-вторых, что самоучкой быть плохо (и ничего подобного, он всего добился в жизни сам, всё узнал, всё умеет); в-третьих, что слово всесильно … А самого-то главного этим словом и не сделаешь. Узнал это Серёжка в девятом классе, когда влюбился в маленькую чёрноглазую Оленьку, которая пришла к ним в спецшколу из обычной восьмилетки. Она была такой хрупкой, беззащитной и тихой, от волнения постоянно путалась в задачах, даже когда понимала алгоритм решения, и Серёже почти сразу захотелось её защитить, научить, помочь. А потом однажды, когда перед уроком он показывал её простейший способ построения сечений, и она, наклонив по близорукости голову близко к тетрадке, старательно вычерчивала хитрый пятиугольник, секущий призму на равновеликие части, он увидел тонкие кудрявые тёмно-каштановые волоски, выбивавшиеся из под заколотых кос,  и неожиданно потянулся к ним пальцами и погладил мягкую впадинку на затылке, она вдруг подняла голову, взглянула на него насмешливо и сказала «Что, нравлюсь?». Он пробурчал что-то невнятно, а Оленька сказала: «У меня парень есть, ещё со старой школы. Он сейчас в техникуме учится. Но если хочешь… Ты вообще-то ничего, умный». Он вскочил, никаких сил не было усидеть на месте, забежал в туалет и сунул голову под кран с холодной водой. Когда поднял глаза, испугался: из зеркала на него смотрело бледное лицо, покрытое бурыми пятнами, с огненно-красными ушами в белую точечку, со светлыми, облепившими кривой череп волосами, с мокрым воротничком, бессильное, жалкое, уродливое…

И Сергей принялся сочинять считалку. Сначала он хотел сделать так, что он был красавцем. Не вышло. Потом, чтоб все считали его красавцем. Опять осечка. Потом, чтоб Олька в него влюбилась. Никакого результата. Он мог словами разрушить кирпичную стену. Он мог вызвать дождь. Он мог поправить сгоревшую лампу в телевизоре или зачинить дыру на брюках. Но над людьми слова были не властны. Продумав ночь и день, Серёжка решился на эксперимент: заперся вечером в ванной комнате, полоснул через ладонь лезвием, зажал рану и стал читать заранее сочинённые слова. Не помогла ни считалка, направленная на остановку крови, ни та, что была придумана для излечения, ни облегчающая боль. А шрам на руке остался на всю жизнь.
Через месяц, когда пальцы стали снова слушаться, он оторвал от растущего в горшке цветка лист и попробовал его приживить. Безрезультатно. Попытался вырастить из почки новый. Нет. Раскрыть набухший бутон цветка. Невозможно. Попытался внушить маме, что растение зацвело. Та приняла всё за шутку. Слова не действовали на живой мир никак: ни объективно, ни субъективно. Серёжка вздохнул и от огорчения вызвал жуткий буран. А назавтра их всем классом вызвали в школу, несмотря на каникулы, и устроили комсомольское мероприятие – заставили чистить дорожки у школы и районных детсадов.

Открытие, конечно, было неудобным. Зато другое открытие, сделанное в тот день, когда Сергею исполнилось семнадцать, искупило всё. В этот день он услышал музыку мироздания, и понял, как всё живое вплетено в неё. Он понял, что может изменять эту музыку. Конечно, легко, нежно, осторожно. Кое-что поправлять, делать крепче, лучше. Он понял, что может сделать мир лучше. Он ощутил себя соавтором Бога. И, наверное, он бы и стал им, если б не эти б...ди.

Женщины были для него проклятьем. Сначала это дурацкое юношеское состояние, которое глупые дырки смеясь называют «спермотоксикозом». Потом не менее глупое состояние, называемое любовью. Её звали Таня, она была на два года старше, они познакомились на дискотеке и сразу вспыхнули. Когда было можно, они прогуливали лекции (Таня училась в университете, на филфаке) вдвоём, а уж после занятий старались вовсе не разлучаться. Отец, мудрейший человек, предупреждал его, конечно, особенно указывал, что девушка иногородняя и имеет материальный интерес, но он ничего не слушал. А потом внесли изменения в законы, и его с третьего курса призвали в армию. Таня плакала, обещала ждать и писала нежные длинные письма. Потом замолчала и не отвечала на его призывы.. А когда он вернулся через год с небольшим (В законы опять внесли изменения, и его дембельнули раньше срока, даже в дедах не пришлось побыть), то первым делом помчался к ней в общагу, где узнал, что Танька вышла замуж за курсанта, с которым давно уже крутит, что женились они «по залёту», что она перевелась на заочное, уехала с ним в гарнизон, и что у неё уже полугодовалый сын. «Посмотри», - сказала одна из Танькиных соседок и протянула ему фото, на котором прыщавый длинный парень в лейтенантской форме, прижимал к себе какую-то малознакомую болезненную женщину в цветастом странно висящем на теле платье с кульком на руках. – «Это он из роддома её забирает».
- А как они познакомились? – спросил он,  бессознательно отмечая знакомые черты в этом исхудавшем оплывшем лице с огромными синяками под глазами.
- Да они со школы знакомы, с Витебска ещё.

Он вернулся домой, собрал все подарки, письма и вещицы, оставшиеся от Тани, сложил в ванну и сказал два слова. Взметнувшееся пламя достигло потолка и опалило ему брови. Он загасил его движеньем руки, уничтожил копоть на потолке, и трещинки в эмали, смыл пепел и пошёл к себе в комнату, не отвечая на взволнованные расспросы матери: составлять план жизни на ближайшие двадцать лет. План, в котором не было места женщинам.
Tags: страшные истории
Subscribe

  • А почему

    никого из нас не смущают обтянутые в трико, усыпанное стразами, солисты балета и всех так смутили художественные гимнасты? Лично я в них ничего…

  • Зависимость

    Честно скажу - я театроман. Не театрал, ибо мало в чем разбираюсь и не слежу за современными тенденциями в режиссуре, оформлении, актерской игре,…

  • Доброта

    Именно это слово приходит на ум, когда я вспоминаю пьесы Арбузова. "Таня", "Мой бедный Марат", "Старомодная комедия",…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments